Юрий романов старый знакомый чингиз мустуфаев

Азербайджан Карабах Армения - ЯПлакалъ

Здравствуйте. Насколько я понимаю вам знаком вопрос об упоминании в статье . В данном случае петицию создал наш старый знакомый Адиль Багиров, виден сам город Ходжалы (2 марта его снимал сам Чингиз Мустафаев). С ним был как минимум Юрий Романов, который описал этот прилёт в. Ю.Романов, снимавший в разных горячих точка, включая НК. выскакивает старый знакомый, телеоператор Чингиз Мустафаев. Обычный .. А с русским репортёром Юрием Романовым,что будем делать?. Из «санитарки» выскакивает старый знакомый, телеоператор Чингиз Мустафаев. Обычный бытовой «Панасоник», камера довольно большая, но на.

Много людей было заживо сожжено в домах, особенно вблизи аэропорта. Страшный запах горелого мяса до сих пор преследует меня Большинство защитников полегли на поле боя. Оставшиеся в живых искали спасения в лесу в направлении села и, чтобы пробраться в Агдам.

Вблизи армянского села Нахичеваник, что на дороге в Агдам, они попали в засаду. Много жителей погибло в засаде у села. Там же погиб спешивший на помощь женщинам начальник аэропорта Ходжалы, организатор бесперебойной работы аэропорта Алиф Гаджиев, за голову которого армяне уже давно назначили награду. Минеш Алиева, жительница Ходжалы, 50 лет, огнестрельное ранение в руку: Мы брели по лесу, проваливаясь в глубокий снег.

Когда переходили дорогу, в меня попала пуля. Я упала и не могла подняться. Откудато из лесу, изза укрытий велась частая стрельба. Алиф схватил меня и выволок на обочину дороги. Потом он залег в кустах и дал очередь по обстреливающим нас боевикам. Стрельба из лесу на какоето время прекратилась. Алиф закричал женщинам, которые лежали на другой стороне дороги, не смея поднять голову, чтобы они быстрее переходили. Он периодически стрелял, и каждый раз боевики затихали.

За это время около двадцати женщин и детей перебежали дорогу. Когда Алиф стал менять магазин армяне открыли ответный огонь. Одна из пуль попала Алифу прямо в лоб. Это было жуткое зрелище Мурвет Мамедов, раненый, девять лет. Меня ранили в ногу, а брата Ахмеда - в руку. Он старше меня, ему уже одиннадцать лет. Я видел, как они отрезали уши у мертвых. У одной тетеньки вытаскивали золотые зубы прямо изо рта. Я боялся, что они и у меня выдернут зубы.

Сусан Джафарова, года рождения: Мы с врачом несли на носилках раненого. Вместе с группой односельчан перешли железнодорожный мост и реку Гар-гар. В ледяной воде я потеряла обувь. Долго прятались в заснеженном лесу, окруженном со всех сторон армянскими боевиками.

У одной женщины был на руках 9-месячный ребенок. Из-за него нас всех могли обнаружить. Мать в страхе зажимала ему рот. Когда они добрались до Агдама, малютка почти не дышал Мы вышли на поляну возле армянского села Нахичеваник. Там уже лежало много убитых. Я упала на землю и притворилась убитой. Они ходили рядом и добивали тех; кто стонал и шевелился Всю остальную дорогу я ползла, так как уже не могла идти Рафаель Иманов,сержант милиции,житель Агдама.

Ложбина на дороге Нахчиваник-Аскеран была полна телами мертвых азербайджанок. Ноги женщин были связаны их же чулками. У некоторых были отрезаны пальцы рук, у некоторых - уши. Армяне отсекали безымянные и средние пальцы и уши, чтобы не тратить времени на снимание колец и серег. Эта страшная картина до сих пор снится.

Юрий Романов российский телерепортер: Когда мы приезжаем, наконец, к госпитальному поезду, поезд стоял на железнодорожной станции в Агдаме на платформе и в вагонах идет кровавая работа. Одна за другой к перрону подъезжают машины с горящими фарами, и с них сгружают уж совсем непривычных раненых: Израненные, все в крови, женщина и трое детей.

Глава семьи лежит на железном полу без признаков жизни. Четвертого ребенка, окровавленный сверток, женщина покачивает в руках Когда глохнет перегруженный двигатель, становится слышно, как женщина тихо поет колыбельную без слов: Они тоже покалечены или ранены, их одежда также залита кровью. Но мать на них внимания не обращает Одна за другой подходят машины с ранеными. На дороге образуется целая колонна разномастных автомобилей с горящими фарами. Один из водителей, садясь в кабину, замечает: У нас только свадебные колонны вот так днем с фарами ездят А кровавая свадьба продолжается По перрону вдоль состава мечется плотный подполковник медицинской службы.

У него землистое лицо и одышка человека, у которого не в порядке сердце. Но необходимость быть во множестве мест одновременно не дает ему и минуты отдыха. Ханлар Гаджиев, начальник медицинской службы Министерства обороны Азербайджана, на минуту приостанавливается и кладет под язык белую крупинку нитроглицерина.

Что происходит в Ходжалы? Мы еще точно не знаем, но, по всей вероятности, группа беженцев попала под перекрестный огонь Скоро туда полетит вертолет Не то слово, он достает блокнот. Сейчас, на 13 часов, только врачи нашего поезда оказали помощь человекам. Из них с обморожениями. Пулевых 43, осколочных Плюс ножевые ранения имеют 8 человек Шлепанье лопастей и гул оглушают. Из низких облаков материализуется вертолет. Мы в Баку уже 66 человек отправили Сейчас следующая партия полетит. Неслышно за шумом винтов подходит старый знакомый, Зульфи Касымов.

Он заведует аппаратом исполнительной власти в районе. Своего рода теневое правительство.

Ничто не будет забыто...... (18+)

Мы сейчас полетим в Ходжалы. Сейчас наш оператор подъедет и тронемся А раненые в Баку? Из санитарки выскакивает старый знакомый, телеоператор Чингиз Мустафаев.

Обычный бытовой Панасониккамера довольно большая, но на его плече кажется игрушкой. Он одет в армейский камуфляж, на плече автомат, на поясном ремне пистолет Макарова в кобуре. Мы прыгаем в вертолет, за нами забираются Касымов и два милиционера. Такой странный состав делегациида еще и вооруженной, мне не очень нравится, и я склоняюсь к уху Чингиза.

Зачем мы туда летим? Распоряжение пришло с самого верха Ты думаешь, нам разрешат снимать? Кто там контролирует ситуацию? По меньшей мере наш полет выглядит авантюрой. Без договоренностей, без подготовки летим туда, где несколько часов назад были расстреляны тысячи людей. И как сами убийцы отнесутся к появлению вертолета с журналистами? Чем дольше я обдумываю сложившуюся ситуацию, тем меньше она мне нравится. Ну ладно, Чингиз вообще парень безбашенный.

Я много раз был с ним на съемке, поражаясь тому, как он совершенно бестрепетно снимал там, где не только что снимать высунуть нос нельзя. Касымов явно хочет выслужиться перед президентом, а приказ на полет пришел, скорее всего, от Муталипова или его ближайшего окружения. Милиционеры и летчики люди подневольные. Им приказали они полетели А меня-то почему сюда черт занес? Мне-то что, больше всех надо? Пока я казню и ругаю себя, тон работы двигателя меняется. Я выглядываю в круглое окошко и буквально отшатываюсь от неправдоподобно страшной картины.

На желтой траве предгорья, где в тени еще дотаивают серые лепешки снега, остатки зимних сугробов, лежат мертвые люди. Вся эта громадная площадь до близкого горизонта усеяна трупами женщин, стариков, старух, мальчиков и девочек всех возрастов, от грудного младенца до подростка Глаз вырывает из месива тел две фигурки бабушки и маленькой девочки.

Бабушка, с седой непокрытой головой, лежит лицом вниз рядом с крошечной девочкой в голубой курточке с капюшоном. Ноги у них почему-то связаны колючей проволокой, а у бабушки связаны еще и руки. Обе застрелены в голову. Последним жестом маленькая, лет четырех, девочка протягивает руки к убитой бабушке. Ошеломленный, я даже не сразу вспоминаю о камере Но шок проходит, и я начинаю съемку пока из окна.

Вертолет зависает над полем, летчики выбирают место, чтобы колесо не потревожило никого из павших Вдруг винтокрылая машина, не приземлившись, как-то подпрыгивает в воздухе и сваливается вправо, в какой-то безумный вираж вниз, параллельно склону. Перед глазами в окне, совсем рядом, проносятся трава, камни и трупы, трупы, трупы Хорошо, что они.

Вдалеке, почти на границе видимости, темнеют фигурки людей, одетых в армейский камуфляж, которые, словно из шлангов, поливают наш вертолет автоматными очередями От них к вертолету тянутся красные пунктиры. Один из сопровождающих нас милиционеров вскрикивает и бледнеет. Пуля, пробив обшивку вертолета, попадает ему в бедро.

Летчики, не поднимая тяжелую машину над холмами предгорий, держат ее буквально в метре от земли. Как им удается на скорости почти километров в час реагировать на малейшие неровности земной поверхности? Вертолет мчится, словно автомобиль по трассе. По сторонам мелькают редкие кустики, кучки камней Через несколько мгновений такого сумасшедшего полета, показавшихся нам часами, вертолет взмывает в простор вечереющего неба и почти сразу же скрывается в низких облаках.

Нас окутывает серый влажный туман. На прозрачном пластике окон собираются мельчайшие капли, которые, быстро укрупнившись, стекают на обшивку. Мастерство летчиков выносит нас из зоны обстрела Я смотрю на Чингиза. По обветренному, остановившемуся лицу сильного человека бегут слезы. Поймав взгляд, он спохватывается и с силой проводит по глазам ладонью А слезы снова выступают на его глазах. Я смотрю на счетчик своей камеры.

Он показывает, что вся моя съемка продолжалась 37 секунд Буквально через 20 минут полета мы возвращаемся на место старта у санитарного поезда. Приземлившийся вертолет оказывается в кольце людей, которые смотрят на нас словно на выходцев с того света. Словно не веря своим глазам, люди дотрагиваются до. А ведь мы вас уже похоронили Ну, хвала Аллаху, целы! Не все целы, откликается Касымов.

Пошлите санитаров, милиционера ранило Его лицо бледно, руки, когда он пытается прикурить, дрожат и никак не могут справиться с зажигалкой. Потемневший лицом Чингиз раздвигает кольцо людей, садится в машину и уезжает в Агдам. У меня свои заботы, 37 отснятых секунд жгут мне руки. Я выхожу из круга людей и поднимаю камеру. В видоискателе дорога, по которой мчится машина с ранеными. Вот раненых выгружают на носилки, прямо с платформы через открытые окна вагонов заносят в операционный вагон.

Хорошо, я, что знаю, расскажу, хотя знаю немногое Приеду на армянскую сторону, там спросят о том, что я видел у вас И как это называется? Ты знаешь, что вопросы такого рода журналистам задавать даже не полагается по Международной конвенции? Про Международную конвенцию он что-то слышал, но тоже подробностей не знает. А я не знаю, существует ли вообще такая конвенция Но они не являются таковыми с точки зрения закона.

Всю ночь гостиницу сотрясает непонятный грохот. На горизонте, несмотря на конец февраля, полыхают зарницы, словно обещая мощную грозу, но дождь так и не проливается. Она только сверху схватывается корочкой, которая легко продавливается, и ботинки то и дело норовят приклеиться к земной поверхности.

Я с трудом добираюсь до штаба. В штабе царит мрачное настроение. Все офицеры, накануне приветливые и разговорчивые, сегодня, увидев камеру или диктофон, стараются скорее спровадить журналиста.

Отчаявшись получить какие-нибудь сведения в штабе, я отправляюсь к госпитальному поезду. Было 26 февраля года В газетах, по радио и по телевидению всей России рассказывают об этой действительно полномасштабной войне как о маленьком межнациональном конфликте.

Вроде бы два соседа подрались из-за межи. А на самом деле здесь идет настоящая война — с танками, пушками и множеством убитых и раненых. По телевидению показывают противоречивые сюжеты об азербайджанском ОМОНе, который то ли бесчинствует, то ли грудью стоит на страже закона в аэропорту Степанакерта.

Что же происходит на самом деле? Поскольку автор может быть очевидцем ограниченного круга событий, он обращается к заслуживающим доверия независимым источникам. Его дома хорошо видны от платформы. По другую сторону путей — дощатые дачные домики на участках в стандартные 6 соток.

Домики, в большинстве своем, частично разобраны на топливо. Где водители автомашин подбирают раненых, непонятно, но вот когда раненый уже на борту, водители включают дальний свет фар и мчатся по скользкой от грязи, разбитой дороге с умопомрачительной скоростью, распугивая редких прохожих и еще более редкий транспорт прерывистыми, словно задыхающимися сигналами.

Очень часто, практически каждая вторая машина, привезшая раненого, опаздывает. Ее пассажир в помощи уже не нуждается, погибая от раны, тряски и потери крови. Но их тоже выгружают на этом скорбном поезде. Потом на носилках добровольные санитары уносят покойников за здание станции, где уже стоит длинный ряд таких же носилок, с которых умершие смотрят в пространство невидящими глазами.

На холодные бледные их лица с серого неба, словно прощальный подарок Господа, падают и не тают на коже редкие снежинки. К поезду ведет широченная разъезженная дорога, которая по размерам могла бы соперничать с автострадой. Но ширина ее объясняется. Водители не хотят ехать по колеям, а прокладывают рядом с ними собственный путь и так, проскальзывая, с заносом и юзом, они преодолевают бездорожье практически по целине. С утра подмерзшая поверхность еще держит машину, а ближе к полудню, когда становится чуть теплее, движение почти замирает.

Когда мы приезжаем, наконец, к госпитальному поезду, на платформе и в вагонах идет кровавая работа. Одна за другой к перрону подъезжают машины с горящими фарами, и с них сгружают уж совсем непривычных раненых: Израненные, все в крови, женщина и трое детей. Глава семьи лежит на железном полу без признаков жизни.

Четвертого ребенка, окровавленный сверток, женщина покачивает в руках Когда глохнет перегруженный двигатель, становится слышно, как женщина тихо поет колыбельную без слов: Они тоже покалечены или ранены, их одежда также залита кровью.

Но мать на них внимания не обращает Одна за другой подходят машины с ранеными. На дороге образуется целая колонна разномастных автомобилей с горящими фарами. Один из водителей, садясь в кабину, замечает: По перрону вдоль состава мечется плотный подполковник медицинской службы.

У него землистое лицо и одышка человека, у которого не в порядке сердце. Но необходимость быть во множестве мест одновременно не дает ему и минуты отдыха. Ханлар Гаджиев, начальник медицинской службы Министерства обороны Азербайджана, на минуту приостанавливается и кладет под язык белую крупинку нитроглицерина. Скоро туда полетит вертолет Из них — с обморожениями.

Огнестрельных ранений — Пулевых — 43, осколочных — Плюс ножевые ранения имеют 8 человек Admin] Шлепанье лопастей и гул оглушают. Из низких облаков материализуется вертолет. Сейчас следующая партия полетит. Неслышно за шумом винтов подходит старый знакомый, Зульфи Касымов. Он заведует аппаратом исполнительной власти в районе. Своего рода — теневое правительство. Он одет в армейский камуфляж, на плече — автомат, на поясном ремне — пистолет Макарова в кобуре. Мы прыгаем в вертолет, за нами забираются Касымов и два милиционера.

Кто там контролирует ситуацию? По меньшей мере наш полет выглядит авантюрой. Без договоренностей, без подготовки летим туда, где несколько часов назад были расстреляны тысячи людей. И как сами убийцы отнесутся к появлению вертолета с журналистами?

Чем дольше я обдумываю сложившуюся ситуацию, тем меньше она мне нравится. Я много раз был с ним на съемке, поражаясь тому, как он совершенно бестрепетно снимал там, где не только что снимать — высунуть нос нельзя.

Касымов явно хочет выслужиться перед президентом, а приказ на полет пришел, скорее всего, от Муталипова или его ближайшего окружения. Милиционеры и летчики — люди подневольные. Им приказали — они полетели А меня-то почему сюда черт занес? Мне-то что, больше всех надо?

Пока я казню и ругаю себя, тон работы двигателя меняется. Я выглядываю в круглое окошко и буквально отшатываюсь от неправдоподобно страшной картины. На желтой траве предгорья, где в тени еще дотаивают серые лепешки снега, остатки зимних сугробов, лежат мертвые люди. Вся эта громадная площадь до близкого горизонта усеяна трупами женщин, стариков, старух, мальчиков и девочек всех возрастов, от грудного младенца до подростка Глаз вырывает из месива тел две фигурки — бабушки и маленькой девочки.

Бабушка, с седой непокрытой головой, лежит лицом вниз рядом с крошечной девочкой в голубой курточке с капюшоном. Ноги у них почему-то связаны колючей проволокой, а у бабушки связаны еще и руки. Обе застрелены в голову. Последним жестом маленькая, лет четырех, девочка протягивает руки к убитой бабушке. Ошеломленный, я даже не сразу вспоминаю о камере Но шок проходит, и я начинаю съемку пока из окна.

Вертолет зависает над полем, летчики выбирают место, чтобы колесо не потревожило никого из павших Вдруг винтокрылая машина, не приземлившись, как-то подпрыгивает в воздухе и сваливается вправо, в какой-то безумный вираж вниз, параллельно склону. Перед глазами в окне, совсем рядом, проносятся трава, камни и трупы, трупы, трупы От них к вертолету тянутся красные пунктиры.

Один из сопровождающих нас милиционеров вскрикивает и бледнеет. Пуля, пробив обшивку вертолета, попадает ему в бедро. Летчики, не поднимая тяжелую машину над холмами предгорий, держат ее буквально в метре от земли. Как им удается на скорости почти километров в час реагировать на малейшие неровности земной поверхности?

Вертолет мчится, словно автомобиль по трассе. По сторонам мелькают редкие кустики, кучки камней Через несколько мгновений такого сумасшедшего полета, показавшихся нам часами, вертолет взмывает в простор вечереющего неба и почти сразу же скрывается в низких облаках.

Нас окутывает серый влажный туман. На прозрачном пластике окон собираются мельчайшие капли, которые, быстро укрупнившись, стекают на обшивку. Мастерство летчиков выносит нас из зоны обстрела Я смотрю на Чингиза. По обветренному, остановившемуся лицу сильного человека бегут слезы. Поймав взгляд, он спохватывается и с силой проводит по глазам ладонью А слезы снова выступают на его глазах.

Я смотрю на счетчик своей камеры. Он показывает, что вся моя съемка продолжалась 37 секунд Буквально через 20 минут полета мы возвращаемся на место старта у санитарного поезда.

Приземлившийся вертолет оказывается в кольце людей, которые смотрят на нас словно на выходцев с того света. Словно не веря своим глазам, люди дотрагиваются до. Его лицо бледно, руки, когда он пытается прикурить, дрожат и никак не могут справиться с зажигалкой. Потемневший лицом Чингиз раздвигает кольцо людей, садится в машину и уезжает в Агдам. У меня свои заботы, 37 отснятых секунд жгут мне руки.

Я выхожу из круга людей и поднимаю камеру. В видоискателе — дорога, по которой мчится машина с ранеными. Вот раненых выгружают на носилки, прямо с платформы через открытые окна вагонов заносят в операционный вагон. Девочка лет шести с перевязанной головой. Повязка сделана так, что полностью закрывает ей оба. Не выключая камеры, я наклоняюсь к ней: Глазки у меня горят Глазки у меня горят!!!

  • Обсуждение:Ходжалинская резня
  • Романов Ю.В. "Я снимаю войну..." Школа выживания

Врач трогает меня за плечо: У нее глаза были выжжены окурками Когда ее привезли к нам, из глаз торчали окурки Пусть простит меня читатель. Но то, что видели мои глаза и слышали уши, не может передать мой бедный язык. Такие воспоминания даром не проходят, и, написав эту главу вечером, утром я обнаруживаю на висках новую седину Саша Земляниченко, руководитель московской фотослужбы АП, задумчиво тянет: Следующим ранним утром в надежде на практически гарантированную продажу негативов, забрав из дома почти все деньги, я улетаю в Ереван.

Апрель в горах Армении — чудное время. Сквозь желтую прошлогоднюю траву пробиваются первые стрелки новой зелени. Полчаса пути от Еревана на такси, и я в Ерасхе — городке, что в километре от спорной границы. В штабе встречаются знакомые по прошлым приездам командиры, и формальности занимают минимум времени. Ящики немного перекладывают, образуется небольшая ниша, в которую я с трудом втискиваюсь, и мы едем на передовую, сверкая на все горы солнечными зайчиками.

По дороге нас обстреливают. Наверное, блеск нашей машины ослепляет стрелков, или стреляют издалека, но все пули шуршат и щелкают по камням, не долетев до цели, и к окопам мы добираемся благополучно.

В одном из ящиков, в том, который все время съезжал мне на спину, а я всю дорогу подталкивал его затылком, в дополнение к взрывчатке, лежат еще и детонаторы. Если бы хоть одна пуля из тех очередей, которые были выпущены в нашу сторону, попала в машину, то примерно полтонны взрывчатки разнесли бы нас на атомы. А в долине мог образоваться приличных размеров кратер. Радостные бородачи встречают нас с распростертыми объятиями. Радость их относится, конечно, не к журналисту, а к боеприпасам, но все равно приятно.

Правда, при виде камеры они как-то скучнеют. Начинаю понемногу настраивать камеру. Боковым зрением вижу, что один из бойцов почти синхронно с моей камерой настраивает гранатомет. С высотки видны совершенно безлюдные дворы азербайджанского села Сандарак. Даже собаки и куры попрятались. Вот она — цель! Они-то по нашим селам стреляли, пока здесь стояли Получив вежливый, но твердый отказ, боец как-то даже теряется. Как может человек, мужчина, вот так взять и отказаться от возможности безнаказанно пострелять?

В его глазах даже какая-то жалость появляется. Но к съемке бойцы относятся с пониманием и позируют азартно. С трудом постигают, что постановочные кадры мне не нужны. Наконец начинают разгружать машину, потом возвращаются к обычной жизни. Камера в работе, обо мне все забывают и занимаются своими делами.

Солдат в окопе слишком озабочен тем, как бы самому не попасть под пулю, чтобы обращать внимание еще и на оператора или фотографа, поэтому спустя достаточно короткое время появляется возможность работать относительно спокойно. В том случае, если этот бруствер находится достаточно далеко от линии соприкосновения с противником, можно рискнуть зайти за него, чтобы снять фронтальный план Но история со снаряженным гранатометом продолжается спустя некоторое время. После съемки и интервью с командиром я направляюсь к машине.

Вдруг раздается жуткий грохот, и в нашу сторону по окопу летит пыльная взрывная волна.

Романов Ю.В. "Я снимаю войну" Школа выживания

Поскольку мы уже спустились немного по склону высотки, волна проходит над головами. Командир одним прыжком исчезает в пыльном облаке. Через минуту возвращается, придерживая за плечи бойца, который настойчиво предлагал мне пострелять из гранатомета.

У парня с руки капает кровь, скатываясь на землю пыльными шариками. Позже выясняется, что никаких врагов и никакого НУРСа неуправляемого реактивного снаряда не. Просто у парня чесались руки пострелять, а тут гранатомет снаряженный. Ночью в штабе слышу недалекую стрельбу. Гостеприимные хозяева не особенно беспокоятся. Ужинаем половиной буханки сырого хлеба с упаковкой старого повидла, да сколько угодно воды из близкого арыка, и отправляемся спать. На рассвете с одним из командиров, Петром Саркисяном, отправляемся в село с совершенно непроизносимым названием — Ехегнадзор.

Что уж там в него налили вместо бензина? Только дымит он так, словно дымовую завесу ставит.

Резня в Ходжалы еще одна позорная страничка Истории России

Вдалеке парит над землей та самая гора Арарат, где, по библейскому преданию, припарковал свой ковчег Ной. Она кажется совсем близкой, рукой достать. Саркисян, бывший школьный учитель, рассказывает, что на вершине нашли обломки очень старого огромного корабля, и библейская легенда не так уж далека от истины.

Проверить это, к сожалению, невозможно, так как гора Арарат находится в Турции, да еще между Турцией и Арменией лежит территория Нахичеванская область враждебного армянам Азербайджана.

Наелись суверенитета по самые уши Причем идет он каким-то немыслимым зигзагом. Взглянув в заднее стекло, я сильно сомневаюсь в скрытности нашего передвижения. Дымовая завеса, которую создает двигатель нашей машины, кажется, окутывает все соседние горы до самой Турции. Если бы Ной все еще находился на Арарате, то, наверное, передумал бы покидать ковчег, опасаясь после всемирного потопа еще и пожара.

Словно подтверждая мои худшие опасения, впереди, метрах в ста от нас, вырастает безобразно коричневый куст разрыва. Из-за рева мотора свиста снаряда не слышно. Не слышно приближения и второго снаряда, который разрывается сзади, качнув машину взрывной волной. Мы, словно горох из дырявого мешка, высыпаемся на дорогу и бежим в сторону второго разрыва. Снаряд пробил в каменистой почве неглубокую воронку, но мы занимаем ее в надежде, что второй раз в одно и то же место никто стрелять не. Противно и кисло пахнет взрывчаткой.

Становится обидно за красоту величественных гор, за изумительно чистый воздух, за тишину, которые так варварски бездарно запакостил человек. Всего лишь ради амбиций нескольких политиканов, возомнивших себя властителями Разрываются еще несколько снарядов, которые, к счастью, не попадают ни в нас, ни в наше средство передвижения. У машины мотор самопроизвольно глохнет, и она, естественно, перестает дымить.

Легкий сквознячок от речки уносит вонючую синюю завесу. Вероятно, артиллеристы считают, что их труды увенчались успехом, и обстрел прекращается. Мы сидим в воронке еще полчаса для страховки и решаем дальше идти пешком.

Как-то незаметно мы поднимаемся на приличную высоту, и вокруг нас только желтая сухая прошлогодняя трава. Кое-где на склонах, обращенных к северу, лежит серый ноздреватый снег. Идти с полным кофром аппаратуры трудно, воздуха не хватает. Бойцы, под завязку нагруженные оружием, патронными цинками, идут, словно по прямой асфальтовой дороге, без малейшего напряжения.

Спустя полтора часа мы приходим на позиции отряда. Учитывая отсутствие у противоборствующих сторон авиации, позиция — лучше не придумаешь. Здесь никто пострелять не предлагает, попросту не обращая на меня внимания. Работаю спокойно, стараясь никому не мешать, и как-то незаметно для себя выхожу из-за укрытия.

Уж больно колоритен этот чернобородый боец. Держа в руке снайперскую винтовку, он смотрит в огромный бинокль на штативе. Такие бинокли я видел только на вышках у пограничников. Вдруг богатырь поворачивается ко мне и произносит страшным шепотом по-армянски: Я понимаю, что делаю что-то не так, но до прояснения обстановки или хотя бы перевода прекращаю съемку и замираю на всякий случай.

Парень отрывается от бинокля и вскидывает винтовку. Я не выдерживаю — вот кадр! Успеваю щелкнуть два раза. Боец орет на меня в голос: Я плюхаюсь на живот и сползаю по крутому мокрому склону. В эту же секунду в то место, где только что была моя голова, врезается пуля.

Боец раз за разом стреляет в кого-то, кто находится за моей спиной. Из-за других камней тоже начинается стрельба. Фидаины, о присутствии которых я и не подозревал, спасая меня, открывают буквально ураганный огонь. Под его прикрытием я успеваю переползти через гребень и спрятаться в расщелину. Интеллигентный Саркисян материт меня на всех языках, какие знает, а потом объясняет, что я сорвал им засаду, которую они устроили на пути проникновения диверсионного отряда.

А боец своими выстрелами меня спас, да еще подстрелил снайпера, в свою очередь сидевшего в засаде на его отряд. Так что нет худа без добра, но позицию придется менять. Выдав эту длинную тираду, на прощанье он дарит мне исковерканную пулю, которая очень даже могла быть в моей голове.

Возвращаюсь я с гор почти в полной темноте один под звездами. Вечером сильно холодает, но трясет меня не от холода, а от близко пролетевшей смерти Съемка получилась великолепная, и в ожидании самолета на Москву я сижу в ереванском аэропорту.

Вдруг по радио сообщают, что в соседней Грузии ночью произошло землетрясение, есть разрушения, погибли люди. И я понимаю, что все внимание газет и телевидения сейчас направлено на Грузию.

В аэропорту Еревана я срочно меняю билет и лечу вместо Москвы — в Тбилиси Но это уже другая история Обреченная крепость Как выясняется, я совершенно не умею врать. Конечно, пытаюсь научиться, что-то придумываю, но меня поймать на вранье никакого труда не составляет. Сборы в командировку, как правило, занимают не более получаса. Основное — смена белья, зубная паста, мыло, щетка, бритвенные принадлежности укладываются в день и час приезда из предыдущей командировки. Остается только проверить заряд батарей, смахнуть пыль с объективов и тщательно уложить камеру в двойной полиэтилен и в кофр с мягкими стенками.

Жена грустно наблюдает за сборами, но молчит. Это молчание хуже крика, истерик или обид. Возникает какой-то комплекс вины.

Виноват в том, что где-то идет война и люди убивают друг друга. Виноват в том, что твой долг, твоя профессия опять отрывают тебя от дома. Пытаешься как можно дольше сохранять семью в неведении относительно цели командировки.

Зачем туда ехать, когда война идет совсем в другом месте, в Нагорном Карабахе, мне и самому не ясно. Вроде бы снимать какой-то рекламный сюжет. На большее фантазии не хватает. Прикидываю, что вполне успеваю перекусить. Когда, где и что удастся поесть, неизвестно. В авиации, как и во всей стране, все в одночасье становится жутким дефицитом, поэтому в относительно коротких полетах, как Москва — Баку, в самолетах не кормят, предпочитая загружать вместо еды лишних пассажиров.

Быстро ем что-то, не ощущая вкуса. В голове каша из аккредитаций, вертолетов, гостиниц, возможности добраться от Баку до линии фронта Из паутины размышлений вырывает голос жены: Что-то я не помню в Риге таких гостиниц Звони хоть, не пропадай надолго В горле стоит комок.

Все она знает, чувствует. Ведь после предыдущей поездки минуло всего три дня. Только вчера вечером прошла простуда и восстановился голос. И вот снова из сухой, морозной Москвы нужно лететь в промозглую зиму Азербайджана Аэропорт Домодедово — второе, после агентства, рабочее место. Отсюда — десятки полетов в воюющий Таджикистан. Внуково — война в Грузии, потом — Абхазия. Кажется, совсем недавно из Внуково летали на отдых в Гагру.

И конечно, не в последнюю очередь здесь, как нигде, нужно какое-то сумасшедшее везение. Улетал в нужном направлении всегда и садился на тот самолет, на который.

Как это удавалось, сейчас вспомнить невозможно, но каждый раз выручала хорошая реакция В каждый полет на войну они провожают, как в последний раз, а через неделю-другую удивленно снова встречают твою надоевшую физиономию: Каски, бронежилеты, рюкзаки, сумки, чемоданы и чемоданчики Трап под напором толпы прогибается и скрипит.

В итоге летим как в трамвае. Так и хочется спросить: А в самом сердце Азербайджана, оформившегося как независимое самостоятельное государство в году, самопровозгласилась Армянская Нагорно-Карабахская республика НКРАрцах. Не приходилось мне, правда, слышать и о хорошем азербайджанском коньяке Но, странное дело, в совершенно переполненной гостинице весь верхний этаж остается практически свободным.

Нас сегодня это вполне устраивает — не нужно далеко тянуть провода для спутниковой тарелки. Но остается какой-то червячок сомнения — с чего бы это? Поскольку мы приезжаем очень поздно, почти под утро, разбираться некогда, на сон остается совсем немного времени. В комнате холодно и дымно. Видимо, по приезде я его открыл, чтобы выпустить застоявшийся воздух, да так и заснул.

Сильно и кисло пахнет взрывчаткой За окном, совсем рядом, дымится расщепленный ствол карагача. Ракета совсем немного промахивается мимо плоской крыши гостиницы и разрывается в стволе дерева. Других залпов, к счастью, не слышно Мы все в доли секунды выскакиваем в коридор. Оказывается, весь верхний этаж гостиницы забит российскими и иностранными журналистами. Решаю проверить свои ночные сомнения. Вертикальная лестница на чердак и крышу — тут же, на площадке нашего этажа. Поднимаюсь по ней и открываю люк.

Просторный чердак четырехэтажного здания накрыт шатром из проржавевшего кровельного железа, сквозь которое просматривается небо. Двойной слой подгнивших досок нашего потолка с трудом удерживает тонкий слой керамзита, который служит здесь утеплителем.

Другой защиты от непогоды, а тем более от обстрела. И тут становится понятно, почему, при всей переполненности гостиницы беженцами, на верхний этаж никто не хочет селиться. Поэтому верхний, самый беззащитный этаж может быть заселен только глупыми иностранцами да беспечными российскими журналистами. Это ни в коем случае ни упрек одной стороне, ни комплимент —. И сравнение это на первый взгляд выглядит кощунственно. Но когда побываешь на одной и той же линии фронта, но с разных сторон, невольно начинаешь сравнивать.

И сравнение это не в пользу азербайджанцев Здесь царит настроение какой-то обреченности. Армянские бойцы выглядят предпочтительнее: Хотя, казалось бы, какая разница? Жители одного села, одной долины, но настрой совершенно. Идет это не от сознания своей правоты или неправоты противника Может быть, разница религий? Армяне — христианское сообщество в окружении мусульман, и верят в загробное Царство Небесное, а азербайджанцы — мусульмане, но на своего Аллаха не очень-то надеются?

Основные бойцы со стороны Азербайджана принадлежат к Народному фронту. Но в Народном фронте состоят не особенно религиозные люди. Начертав на своих знаменах демократические лозунги, они как-то отошли от религии. И воюют исключительно за территории, а не за идеи. А вот какие движущие силы подливают маслица в огонь войны? Ведь не вчера же были построены города и села, которые сейчас разрушаются с варварским размахом.

И территории всем хватало в течение многих десятилетий. А сколько распалось за время войны смешанных браков! Раннее пробуждение после почти суточной дороги не способствует хорошему настроению. Невыспавшиеся и злые, запив холодной водичкой черствый кусок сыра с хлебом, выходим из гостиницы.

Грязь в зимнем Агдаме — несусветная. Жидкая и черно-коричневая, она прилипает к подошвам, обволакивая обувь. Походка у всех меняется, так как невозможно нормально ходить, имея на ногах тяжкие комья, которые никак не хотят отлипать. Их невозможно счистить или соскоблить, нужно опустить башмак в воду, лучше текущую — ручей, речку, на худой конец под кран и тихо дожидаться, пока грязь не растворится. На площадь, ненадолго опустевшую сразу после взрыва, постепенно возвращаются люди.

На вооружении — ружья и винтовки, выпущенные чуть ли не в прошлом веке. В прекрасном состоянии, хорошо смазанная и вычищенная, она, может быть, и сейчас верно служит хозяину в карабахском конфликте. В ход идут и ритуальные, музейного вида кинжалы, которые вполне могут служить неплохим оружием Откуда берется современное вооружение, которое в основном используется в войне, — вопрос, конечно, интересный, но его изучение связано со слишком большим риском для жизни.

Впрочем, это секрет полишинеля. А продав боевикам любой из противоборствующих сторон оружие или боеприпасы, начальники складов, заместители командиров по тылу и вооружению выступают в роли Иуды Искариота. Но это не есть предмет нашего рассмотрения. Люди посматривают на сыто и нарядно выглядящих журналистов с откровенной враждебностью На фоне зимы и серой погоды особенно ярко светит голая лампочка под навесом.

Здесь расположился своеобразный морг. Зачем и кому понадобилось срывать крестьян с полей, рабочих от станков, чтобы они закончили свой земной путь под этим самодельным навесом? Старики работают почти круглосуточно, как работает и смертный конвейер, превращая молодых, цветущих мужчин и женщин в безгласные, хладные трупы. Молодая, совсем недавно красивая черноволосая женщина. Осколок гранаты или снаряда превратил тонкие иконописные черты правой стороны ее лица в кровавую кашу, слева — лицо уцелело и по какой-то нелепой случайности даже не запачкано ни грязью, ни кровью.

Смертельная бледность окрасила черты неземной красотой Ниже груди тело словно обрублено неровно пьяным мясником.

Только немногие уцелевшие обрывки мышц и жилы да несколько клочков одежды соединяют верхнюю и нижнюю половины стройного тела Мускулистый торс сделал бы честь любому культуристу. Нога чуть полусогнута в колене. Молодое, прекрасное даже в смерти тело. Оно напоминает рисунки Микеланджело к одной из его великих картин, только оно Круглые плечи заканчиваются обрубком шеи.

В огромной разверстой ране видны розовая гортань и ярко белеющий осколок шейного позвонка Крик родственников, опознавших главу семьи по наколке на руке Буднично и почти бесстрастно происходит действо.

Приходит очередная машина, буднично сваливает трупы, в которые превращаются участники очередного боя, и уезжает за новой партией. Старики укладывают покойников на самодельные прозекторские столы, обмывают их и укладывают в гробы. Они громоздятся огромным штабелем здесь же, у стен мечети Самые выдержанные из родственников, опознавшие своего, подгоняют транспорт и забирают покойного.

Спустя несколько часов этот гроб в окружении безутешных родственников появляется в городском сквере, чтобы уйти под землю уже навсегда. Наверное, в памяти навеки останутся этот морг при мечети и эти старики, которые день за днем делают свою скорбную работу Из азербайджанского Агдама хода на городское кладбище. Оно находится за городом, и ехать нужно в сторону села Аскеран, которое в основном населено армянами. Дорога простреливается, как простреливается и само кладбище.

В самом начале конфликта делались упорные попытки хоронить убитых именно там, но похороны принесли новых покойников из числа провожавших Сквер, который стал последним пристанищем многих сотен погибших в этой совершенно безумной войне, расположен в самом центре города.

Все газоны и аллеи сквера тесно покрыты аккуратными свежими могильными холмиками. Подъезжает машина с гробом. Часть родственников уже стоят возле готовой могилы. Старший мужчина в семье, глубокий старик с почерневшим от горя лицом, обрамленным реденькой, ослепительно белой бородой, обводит взглядом собравшихся: Мы еще не можем дом раскопать Старик неожиданно слабеет и, как подкошенный, падает на холм выброшенной из могилы земли. Гремя оружием, к нему подбегают двое похожих мужчин, видимо, сыновья, поднимают и сажают на заботливо подставленный стул.

Стулья, табуреты, лавки и лавочки разбросаны и расставлены в сквере во множестве. После похорон хозяина сиротеет и мебель Глаза братьев недобро блестят, то ли от сдерживаемых слез, то ли от множества бессонных ночей. На щеках многодневная щетина, автоматы, которые они повесили на плечи стволами вниз, как охотничьи ружья, поблескивают сильно потертыми прикладами Возможно, этот процесс оплакивания умершего или погибшего родственника называется как-то иначе Несколько женщин разных возрастов кричат и ногтями расцарапывают себе лица, сдирая кожу со лба и щек.

Из-под ногтей брызгами разлетается кровь Камера дрожит в руке. Видимо, процесс оплакивания чем-то сродни массовому психозу, потому что уже десятки женщин заходятся в безумном крике.

От этого крика дрожит каждая жилка в теле, откликаясь на чужое горе, которое вот так, внезапно, стало твоим. И, несмотря ни на какую закалку, сердце начинает давать сбои, а глаза застилают слезы Война сильно уменьшила население, и некогда веселый, зеленый город, где основным градообразующим предприятием был коньячный завод, стал прифронтовым.

За территорию, ведущую в сторону армянского селения Аскеран, хода. Часовой видит их, но они на другой стороне дороги, и он делает вежливый приглашающий жест Журналисты отрицательно качают головой. Покинуть уже задержанных часовой не решается, так как штатские репортеры не очень-то слушаются команд военных и могут тут же разбежаться. Николай с Мишей делают такой приветственный знак всем собравшимся на дороге, включая часового, и быстрым шагом отправляются в сторону передовой Часовой от волнения даже забывает русский язык и кричит им вслед что-то по-азербайджански.

На эти крики репортеры даже не поворачивают головы. И тогда часовой, забыв, что в руках у него автомат, поднимает с дороги камень и запускает его вслед тающим вдалеке фигурам Рация в руках у автоматчика что-то хрипит по-азербайджански.

Парень, которому журналисты уже осточертели, говорит: На это разрешение получено. Как правило, темы, предложенные командованием любого уровня и любой армии, отличаются ура-патриотизмом и к истинному положению вещей в этой армии не имеют никакого отношения. Абсолютное большинство из собравшихся разочарованно машет рукой, но повторить нахальный прорыв Евстафьева с Шишковым не решаются. Кто знает, что там еще нахрипело командование по рации? Пулю в спину — и виноватых.

Часовой охраняет вверенный ему пост Поскольку все журналисты отправились искать темы в другие части города, я остаюсь на дороге в одиночестве. Разочарованный часовой проникается уважением к оставшемуся и говорит: Батальон вот он. Дорога огибает обширную территорию сельскохозяйственного училища. Из-за забора выглядывают проржавевшие останки комбайнов, сеялок. Тракторы пошли на запасные части и тоже бесприютно ржавеют остовами на всей территории бывшего мирного учебного заведения.

Пошевеливая дулом крупнокалиберного пулемета, словно принюхиваясь, стоит он, загораживая ворота от проходящих и приходящих. Чтобы войти в ворота, нужно протискиваться бочком между створками и огромными колесами БТРа. За воротами — пост с часовым. Это, пожалуй, единственная встреченная мной на азербайджанской территории воинская часть, где все, от командира до рядового, похожи на солдат хоть. Единственно, чем выделяются солдаты этой части от других — возрастом.

Не редкость среди бойцов и командиров седина Практически все солдаты этой части в возрасте от сорока лет и выше. Однако по тревоге все собираются быстро и воюют отменно. Говорят, что за голову их командира армяне готовы выложить кругленькую сумму. Один из них и охраняет расположение части.

Мы протискиваемся в узенький проход между бортом транспортера и створкой ворот. Под навесом на скамеечках, предназначенных для лекций на открытом воздухе, сидят почтенные аксакалы. Среди них — невысокий сухощавый человек в военной форме без знаков различия. Он говорит негромко, но убедительно. Старики в чалмах согласно кивают. Фамилия его — Ризоев А мне нужно на пост Пристраиваюсь в ожидании на краешке скамейки и жду, когда закончится их разговор Наконец старики встают и по очереди подходят к командиру, обмениваясь с ним рукопожатием.